Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
02:23 

JunkyPerv
verwirrt / crab and proud
ура пляяяяяяяяяяя :D третья глава!
как обычно, спасибо моему любимому соавтору :squeeze: и не менее любимой бете Наташе :dances:

саундтрек тут и обновился, конечно:
blip.fm/Whisperers

продолжение в камментах


Whisperers

by [full_fusion] & JunkyPerv



III. Accidents Never Happen


Я задумываюсь иногда, не слишком ли я инертный. Не слишком ли много вынужденности вкладываю во все свои походы в «Whisperers»? Может, нужно больше наслаждаться своей раскрепощенностью, своим правом быть тем, кто я есть. С другой стороны, это было бы слишком банально — все так делают. А мне вот не нравится.

Вечер пятницы. За мной на такси заезжает Глен с Джеки и Адель, а я смотрю на них и думаю, как мы собираемся впихнуться вчетвером в эту крошечную машину. Я даже не застегиваю свое пальто и не особенно заматываюсь шарфом, просто выскакиваю из душного подъезда сразу к автомобилю. Глен, как всегда, на переднем сидении рядом с водителем, мне с остальными приходится ютиться на заднем. Адель сидит посередине, между нами с Джеки. и совершенно неприлично улыбается, и стреляет в нас улыбчивыми флиртующими взглядами. А потом начинает толкаться, при этом делая вид, что это вовсе не она, что меня толкнул (каким-то мистическим образом) Джеки, а его — я. Конечно, мы не ведемся на ее малоправдоподобные сказки, и, ехидно переглянувшись, начинаем стискивать ее между наших тел. Адель почти что визжит, матерится на нас малосимпатичными словами и смеется, а мы смеемся вместе с ней. Глен не выдерживает и поворачивается к нам:

- Хорош ублюдочничать, а то не доедем! - но он сам едва сдерживает на губах улыбочку, видимо, ему тоже хочется повалять дурака, но нет уж — сел на переднее сидение, так и сиди. Король на проеденном молью троне, оклеенном дерматином, ха. Джеки торжественно показывает ему средний палец и продолжает гоготать еще сильнее.

Мы довольно быстро добираемся до клуба (вечер, пробок уже нет, дороги прекрасны и свободны), а перед его входом замечаем Скотта, Жаклин и Айлид. Не хватает только Майкла, но у меня ощущение, что он уже внутри. Кажется, у нас сегодня аншлаг, потому что очереди какие-то невероятные, а судя по тому, как Зак неохотно пускает вновь прибывших, внутри народу не меньше. Мы, правда, не церемонимся и не стоим в очереди — просто подходим сбоку от барьеров, которые Зак тут же приветливо отодвигает для нас в сторону, отрываясь от диалога с кем-то, пытающимся попасть в клуб. Я бросаю в его сторону скользящий взгляд, уже стягивая с себя шарф, как вдруг понимаю, что это лицо мне знакомо. Тот самый Ник. Мда, тот самый — звучит как-то даже пафосно.

- Лексо, ты чего застыл? - Джеки тянет меня за рукав пальто, а я почему-то стою, задумавшись, и гляжу на этого парня, который, в свою очередь, тоже смотрит на меня. Гляделок только еще не хватало. Я вырываю руку из настойчивой цепкой лапки Джеки, потому что терпеть не могу, когда меня трогают без моего на то согласия, и спрашиваю Зака, вместо того, чтобы отвечать мелкорослому очкарику:

- Сегодня много народа?

Зак на мгновение сводит свои густые широкие брови и улыбается мне:

- А, привет, Алекс. Дааа... Праздник сегодня что ли какой-то? Просто ломятся и ломятся.

Этот Ник все смотрит на меня, даже как-то неверяще, а ко мне в голову вдруг приходит дикая идея. Я кладу руку Заку на спину и говорю:

- Зак, Зак, парень...

А потом сжимаю пальцами предплечье моей «прошлой пятницы» и тяну его вперед, ко входу, добавляя:

- Не будь задницей, пропусти человека.

Я почти сразу отпускаю его, потому что мне кажется, что все сейчас смотрят на меня в таком гробовом молчании, как всегда бывает в комедиях и драмах, очень театрально. Но мне это, естественно, только кажется. Наверное, надо было идти в какую-нибудь актерскую сферу работать, на телесериалах я бы точно выехал.

Зачем я его вообще внутрь провел, интересно. У парня какое-то космическое чувство времени. Похоже, он всегда знает, когда надо меня встретить и заставить чувствовать не в своей тарелке. Я стягиваю с себя пальто, оглядываясь в поисках своей компании, но линию моего взгляда тут же разрывает «пятница», идущий в человеческом потоке рядом. Нет, «прошлая пятница» все-таки лучше, а то так звучит прямо как у Робинзона Крузо, прости Господи.

В общем, я выворачиваюсь из толкучки, сдаю пальто в гардероб и сразу же направляюсь в бар. Звуковой ветер постепенно материализуется в песню Блонди, а точнее «Accidents Never Happen». Хочется пока что убежать подальше от всех своих неимоверных друзей и выпить парочку коктейлей для расслабления мозга и разжижения нервной судороги. Нет, серьезно, чего меня так скрутило? Я даже понять не могу.

Бармен наливает мне Отвертку и две стопки водки, которые я сразу же опрокидываю и вместо закуски из лимона запиваю все это дело коктейлем. Все эти градусные колечки приводят меня, кажется, в порядок, поэтому я расслабляюсь, опираюсь спиной на стойку и оглядываю сегодняшнюю публику. В общем, все то же самое. Вижу, как мои сплетники рассаживаются за одним из столиком, причем, Майкла, кажется, собираются отправить за выпивкой, ибо он стоит, упираясь руками о спинки двух стульев и внимательно слушает, что ему говорят другие. Поскольку только появления Майкла в моих царственных водах мне сейчас и не хватало, я хватаю свой стакан и направляюсь к танцполу.

Какое-то время я танцую (хотя это несколько неудобно делать с бокалом в руке), даже не наслаждаясь процессом, просто занимаю определенную часть пространства и всматриваюсь в лица вокруг. Где-то мелькают драные майки и булавки, где-то рубашки и растянутые футболки, но никаких тедди-боев. Забавно вообще наблюдать за сменой контингента здесь: вроде бы все не слишком меняется, с другой стороны — общая масса совершенно не запоминается. Хотя, наверное, я просто слишком много пью. Я и лиц-то тех, с кем сплю, порой не помню, что уж говорить о тех, кто просто прошел мимо.

Отвертка у меня благополучно заканчивается, и я снова направляюсь к бару, напоследок ловя взгляд какой-то девушки в розовом мини. Она мне напомнила какую-то мою студентку, но, надеюсь, мне это только показалось.

На втором раунде я прошу у бармена текилу и какой-нибудь лонг дринк, потому что стоит вернуться к моим ребятам, а то я как-то невежливо отбился от стаи. Бармен, не спрашивая, делает мне Блади Мэри, которую я хватаю сразу же после поглощения текилы. Затем я иду к заветному столику, за которым наблюдается парочка зарезервированных пустых мест (для меня и, видимо, для Энди, которого пока что нет). А еще за ним наблюдается Ник Прошлая Пятница, сидящий рядом с Джеки и улыбающийся какому-то рассказу Жаклин. Я поднимаю бровь, но этого никто не видит. Оставляя стул на углу для Ноулза, я сажусь между Майклом и Айлид, причем так, что мне очень удобно наблюдать за баром и танцполом. Как собственно, и совершать туда отступления (если понадобится, хотя, зачем это вдруг).

- Алекс, ты куда успел слиться, стоило нам только войти? - спрашивает меня Глен, попивая пиво. Они все попивают пиво. Видимо, для разгона, как называет это Жаки.

- Я к бару ходил и успел выпить нечто более приятное, чем ваше импортное бутылочное пиво, - я откидываюсь на спинку стула и делаю глоток своей красной жижи.

- А мы тут твоего знакомого прихватили, - Джеки похлопывает «моего знакомого» по спине и лыбится, а я все думаю — он это искренне или издевается надо мной? Впрочем, иногда он страдает гениальной недальновидностью, за что ему большое человеческое спасибо.

Я потягиваюсь, вздрагиваю и наклоняюсь к столу, упираясь в него локтями:

- Ну и молодцы, - отвечаю я, глядя Джеки в глаза и всеми своими экстрасенсорными способностями пытаюсь внушить ему, чтобы он уже наконец заткнулся или сменил тему. Ненавязчиво так, мозговыми пунктирными волнами, одновременно прихлебывая Кровавую Мэри.

- А мы тут как раз хотели у него спросить, как вы познакомились, - я вижу, что у половины собравшихся за столом на губах появляются гаденькие ухмылочки, и буквально нечеловеческим усилием воли заставляю себя не закатывать глаза.

- Как все, - отвечаю я и кидаю Нику кривую улыбку. - А где Энди?

- А он сегодня не придет, - вставляет Скотт, и я чуть было не подпрыгиваю на месте: что-то я отвык от его голоса, он постоянно то укуренный, то сосется с кем-нибудь, и не поговоришь нормально с человеком.

- Почему? - тут же спрашивает Адель и, кажется, она искренне расстроена. Всем нам известно, что она шпыняет его, как мешок с потрохами, но тем не менее пропитана к нему какой-то извращенной материнской любовью.

- Ему надо было срочно из города уехать, - объясняет Скотт, а я все сижу со своей непонятной улыбочкой на губах, и взгляд мой непроизвольно соскальзывает на Ника Прошлую Пятницу. Мы с ним сейчас делаем вид, что не ловим взгляды друг друга, точнее, что ловим их в равной мере со всеми остальными взглядами. Он выделяется в нашей компании. Может быть, я не совсем объективен, но мне так кажется. Он непроизвольно водит пальцем по краю бокала, а я, наблюдая за этим его действием, обхватываю свой стакан пальцами и начинаю двигать по нему рукой снизу-вверх, сверху-вниз, имитируя известно что. В общем, я делаю это специально-случайно, как когда-то говорил мой друг детства. Я вроде как ни на что не намекаю, но не могу удержаться, чтобы не подразнить. И, конечно, мой спектакль не остается незамеченным: он на меня смотрит, точнее на мою руку, периодически заставляя себя отводить взгляды и даже вставлять какие-то свои реплики в общий разговор. При этом на меня смотрит еще и ухмыляющийся Майкл, и самодовольная Жаклин, но им-то не впервой.

В итоге разговор постепенно закручивается. Все обсуждают какие-то новейшие сплетни, касающиеся и не касающиеся нас. Полное табу на разговоры о политике и бытовухе. Я периодически поглядываю на танцпол и в бар и снова замечаю эту девушку в розовом мини, убеждаясь, что она точно не моя студентка. У нее кудри по плечи и очень тонкая фигура, таких в народе называют «вешалками», но, признаться, вешалки мне нравятся не меньше фигурных пин-ап моделек. Где-то в процессе Скотт приносит мне еще пару водок, и я выцеживаю свое внимание, распределяя его между мелькающей в линии обзора моего бокового зрения девушкой и крайне двусмысленным действом поглаживания своего стакана, главной аудиторией которого является Ник с Прошлой Пятницы.

В этот самый момент я себе напоминаю злого гения из какого-нибудь мультфильма, такого очень гипертрофированного. Комичного даже. Видимо, потому что я уже пьянею. Я люблю, когда на мне задерживается чье-то внимание, я люблю чувствовать себя незаменимым для этого человека в эту самую конкретную секунду. Я подозреваю, что у меня с годами посещения «Whisperers» развился такой нехилый нарциссизм, но каждому нужно что-то свое, чтобы держаться на плаву, так что почему бы и нет. Тем более, что от этого обычно всем хорошо.

Они снова обсуждают секс. Иногда меня от этого уже начинает тошнить, хочется вставить что-то вроде «хватит трепаться, идите уже нахуй займитесь делом, все и так знают, что мы собрались здесь по большей части именно из-за этого», но меня совершенно точно даже не воспримут всерьез. Знаете, как Глен объясняет то, что я не слишком часто принимаю здесь наркотики? «Зачем наркотики, когда для тебя есть другой способ получения самодовольного чувства превосходства? Сарказм. Твой анти-драг». Лично я себя саркастичным не считаю, а половину фраз, которые они воспринимают иронией, говорю на полном серьезе, но что уж тут поделать. Вся моя мыслительная энергия безвозвратно пропадает в волнах космической музыки (на этот раз это сарказм, да). Какая потеря для человечества. Если не сложится и на преподавательском поприще, и в создании сценариев для ситкомов - уйду в философы. Им, как говорится, и резинки не нужны. Ну которые стирательные.

- Каждый мужчина думает о сексе приблизительно раз в пятнадцать секунд, женщины, вероятно, несколько реже. Но как можно улучшить свою технику... не знаю... чего-то... если не прибегать к практике чаще, чем к теории? Я не люблю теорию, она не заставляет мое сердце биться учащенно и не пахнет свободой.

Я замираю над своим бокалом и резко кидаю взгляд на только что замолчавшего... Ника. Все немного посмеиваются и, видимо, добродушно соглашаются, и, кажется, только я и Глен по-настоящему понимаем, что он на самом деле только что сказал. Для Глена это звучит приблизительно как: «Идите потрахайтесь, неудачники», для меня - «Я читаю твои мысли, Капранос». Он сам будто не верит в то, что только что сказал, а я не могу пошевелиться — наблюдаю за тенями на его лице. В этот момент в моей голове должна вспыхнуть фраза «Ну, Браун, ну твою же мать!», где вместо «Брауна» должна быть на самом деле фамилия Ника, если б только я ее знал. Он понимает, что я слишком пристально его разглядываю, но не может предложить мне такого же открытого взгляда, только кардиограмму сиюминутного взора. Ну посмотри на меня, я просто хочу понять, почему у моего нового персонального мучителя синие глаза.

И он смотрит. А я тут же удовлетворенно допиваю остатки своего коктейля, встаю из-за стола, ничего не говоря и теперь уже полностью сконцентрировав внимание на девушке в мини, которая как раз сидит у бара, куда я и направляюсь.

Я уже рассказывал про накатанный сценарий? Сегодня он проигрывается в полной мере и даже без актерской импровизации. Можно, конечно, описывать, как я покупал ей выпивку, как заводил милый разговор о тем о сем, обменивался с ней ожидающими улыбками и картинным заливистым смехом, ненавязчиво поглаживал пальцами ее коленку, как потом мы пошли на танцпол и, кстати, очень приятно провели там время. Как сначала мы почти не касались друг друга, просто танцевали рядом, что давало мне прекрасную возможность наблюдать за плавными движениями ее бедер и немного резковатым вскидыванием рук. Мой взгляд то и дело проваливался в ее декольте, хотя грудь у нее была небольшая, но явно выставлена в наилучшем свете. Хотелось засунуть руку в этот вырез прямо там, в раскрошенном свете диско-бола. А потом я отвел ее в туалет и трахнул в кабинке стоя, задрав ей платье, тяжело дыша ей в шею, а она постанывала и едва не падала со своих каблуков, так что мне приходилось крепко держать ее бедра. Потом оргазм-фейерверк-салют. Bam-wham, thank you, ma'am.

После этого я снова сажусь в бар, во всем моем теле приятная жарковатая расслабленность, на светлой рубашке расстегнуто больше пуговиц, чем у людей, которым в этот вечер пока еще не свезло, а бармен снова ставит передо мной водку. Я широко улыбаюсь ему, потому что энергии во мне, словно в паре сотен пальчиковых батареек, и пытаюсь вспомнить, какого цвета у нее были глаза.

***

-Ну началось, началооооось! – выкрикивает…. Адель? Да, точно, Адель. Она смеется и все поддерживают ее тон, тоже что-то выкрикивают такое, одобряюще-подначивающее, а Майкл в это время берет в руки две бутылки пива (свою и мою) и начинает крутить ими в воздухе, подражая жестам фокусника в цирке. Он, сохраняя на лице интригующую улыбочку, сцепляет бутылки между собой крышками, раздается характерный «чпок» и Майкл протягивает мне уже готовый к употреблению Budweiser. Я тоже улыбаюсь и обхватываю бутылку всей ладонью, несмотря на то, что стекло щедро омыто пивом, которое поперло наружу после такой показательной встряски.

Все аплодируют, а Адель, наклонившись ко мне через стол, говорит заговорщицким голосом:

-Он всегда это делает, если в компании появляется кто-то новый.

Они обмениваются прищуренными взглядами, и Майкл салютует ей своей на треть пустой бутылкой.

Представление окончено, а вот основная программа, кажется, только начинается. Я поднимаю глаза и вижу, что к столу, за который меня так любезно притащили, приближается Капранос. Наконец-то. То есть, я хотел сказать… Ну да. Я хотел сказать «наконец-то».

Какое-то время я удерживаю взгляд на нем, но потом резко отворачиваюсь к Жаклин, которая хлопает меня по коленке и начинает что-то тараторить, начав со слов «Вспомнила, что хотела сказать!», а я, не успевая за ее словарным потоком, только киваю, думая, благодарить мне ее мысленно или предпринимать прямо противоположные действия. Думаю, о чем бы подумать. Да уж.

Жаклин явно не заканчивает мысль, и прерывается, когда с другой стороны меня хлопает по спине этот мелкий парень, Джеки. Меня малость раздражает эта фамильярность, но его все так называют, а я в крайнем случае могу просто не обращаться к нему по имени, вот и все.

- А мы тут твоего знакомого прихватили, - говорит он, глядя на Капраноса, который уже протиснулся на пустой стул и что-то говорит в ответ, я не расслышал что. - И как раз хотели у него спросить, как вы познакомились.

Все, проявляя пугающее единодушие, ухмыляются, не размыкая губ, а я не успеваю подумать, что бы ответил, если бы этот вопрос таки был задан мне. То есть, я в любом случае начал бы нагло врать, ибо пересказывать тот идиотский эпизод я бы все равно не стал, и примерно на этом моменте мое истерическое молчание прерывает Капранос, спокойно изрекая:

- Как все.

Он вроде как улыбается мне и меняет тему разговора, спрашивая о каком-то Энди. Никто больше вопросов не задает, и я плавно успокаиваюсь.

В общем-то, попадая в незнакомую компанию, всегда чувствуешь себя не в своей тарелке. Ну, потому что она по определению не твоя. А уж если ты долгое время околачивался в пластиковой посуде, а потом вдруг попадаешь на фарфоровое блюдце – думаю, твои ощущения вполне очевидны. Конечно, изысканность данного «сервиза» под большим вопросом, но все эти люди мне так нравятся, что даже несмотря на то, что я не понимаю, нормально они относятся ко мне или приволокли сюда в качестве какой-то изощренной издевки - мне все равно хочется провести с ними как можно больше времени. А еще обняться с каждым по очереди. А потом со всеми сразу. А потом еще раз по очереди и в личном порядке – с Капраносом. Ну или руку ему пожать, хотя бы. Кхм.

В общем, как в секте, где все улыбаются и говорят: «Мы ждали тебя, ты наконец там, где должен быть», хотя в 90% случаев это вовсе не так.

Ладно, я не думаю о том, попадаю ли я в те другие 10%, и стараюсь включиться в какой-нибудь разговор, которых за этим столом хватает, – как в перекрестном огне из слов - каждый обсуждает что-то свое. Правда, моя роль в разговоре сводится к киванию головой, но все-таки я участвую в беседе, да. Вроде бы. Хотя, в целом, вся моя голова занята мыслями о том, как более-менее натурально себя вести под этим чертовым взглядом, то и дело падающим на меня. Пару раз я тоже поднимаю на него глаза, и Капранос спокойно держит этот контакт с секунду, а потом отворачивается к своему собеседнику с таким выражением лица, вроде как «На чем мы остановились?». Так, запросто. Мне бы такую самоуверенность. И раскрепощенность. И изгиб шеи. О Господи, что?!

Я быстро моргаю несколько раз и отворачиваюсь, начиная нервничать. То есть, не то чтобы я был спокоен все это время, просто теперь стали проявляться внешние признаки. И обращаю я на это внимание только когда краем глаза, не поворачивая головы, замечаю, что вытворяет со своим бокалом Капранос. Рукой. Вверх и вниз. Стирая всю испарину с мутного стекла. Я с немалым усилием возвращаю взгляд обратно к своей собеседнице, растеряно улыбаюсь, стараясь выглядеть так, чтобы она не поняла, что я давно уже потерял суть разговора. Сейчас мне больше всего хочется закрыть свои глаза ладонью и с нажимом провести ей вниз по всему лицу.

Проходит еще пара минут после только что разыгранного мини-шоу, и у всей компании наконец появляется общая тема для разговора. Ну, секс, само собой. Я говорю «само собой», хоть моим личным максимумом в «Сплетниках» и было наблюдение припадка Капраноса в кабинке – очевидно, что для остальных быстрый трах является вожделенной и неотъемлемой частью вечера. И, видимо, чтобы ожидание неизбежного не было таким томительным, эта тема всплывает регулярно. То есть, полностью она не тонет вообще никогда, я думаю.

На самом деле я привык к тому, что мое поведение часто трактуют неверно. В мои слова часто вкладывают не тот смысл, который я имел в виду. Поэтому, по большей части, когда разговор заходит о темах, мое мнение о которых идет в разрез с мнением большинства, – я отмалчиваюсь. Так, например, когда на работе в курилке кто-то заводит разговор о сексе в моем присутствии, я замечаю, как ребята из моего окружения начинают на меня поглядывать. Наверное, они считают, меня чем-то вроде эдакого доброго малого, который не обесчестит девушку, пока не напялит на ее безымянный палец кольцо. Ну, я и не разочаровываю их особо. Мне на самом деле плевать, что они там обо мне думают, главное, что у меня есть четкий взгляд на этот вопрос: когда кто-то начинает оживленно обсуждать секс, делясь опытом или, хуже того, раздавать советы, мне хочется треснуть кулаком по столу и сказать: «Придурки, хватит трепаться! Если вы все такие расписные и знойные, так валите уже и трахайтесь, что вы тут время тратите?». Обычно эту мысль я выражаю максимум скептическим взглядом и поджатыми губами. Но в этой компании мне кажется, можно все, и я озвучиваю свои соображение. Ну, в более мягкой форме, правда.

- Каждый мужчина думает о сексе приблизительно раз в пятнадцать секунд, женщины, вероятно, несколько реже, - говорю я. Не помню, где я это услышал впервые, но статистика-то известная. - Но как можно улучшить свою технику... не знаю... чего-то... если не прибегать к практике чаще, чем к теории? Я не люблю теорию, она не заставляет мое сердце биться учащенно и не пахнет свободой.

Получилось, конечно, не так убедительно, как мне представлялось, и может даже слишком мягко, но... хоть так. Я чувствую положительные вибрации согласия со всех сторон, когда мои собеседники начинают кивать и посмеиваться, но главный, мощный импульс настигает меня не сразу. Я получаю его, когда поднимаю, наконец, взгляд на Капраноса, который смотрит на меня с таким странным одобрением, что мне начинает казаться, что это он каким-то мистическим образом вытянул из меня эти слова. Я отвожу взгляд, и мне в голову приходит мысль, что при других обстоятельствах, в другое время и в другом месте мы с ним вполне могли бы стать неплохими приятелями. И вот уже когда эта идея рискует перейти в разряд навязчивой, я снова бегло бросаю на него взгляд, чтобы… да не важно, что там за «чтобы». Потому что он тоже смотрит на меня. И смотрит так, что от у меня создается острое впечатление: этим взглядом меня не просто уничтожили, но сначала садистки-педантично нарезали серебряными приборами и только потом проглотили, за долю секунды.

То, что пиво давно кончилось и что мне совсем не помешало бы нажраться до беспамятства, я понимаю в тот момент, когда Капранос громко ударяет по столу пустым стаканом и встает, растворяясь в море тел, в волнах света и пене звуков, являющими собой единое целое – танцпол «Whisperers». Я решаю какое-то время подождать и выпить уже наконец водки, отойдя к бару в одиночестве, чтобы никто не считал, сколько я влил в себя стопок. А мысль о гипотетической дружбе с Капраносом со свистом лопается и улетает куда-то в непроходимые дебри сознания.

Когда я встаю из-за стола, я вижу, как Джеки почти сочувственно смотрит на меня, в то время как я напряженно пытаюсь не задеть его своей задницей, продвигаясь между ним и столом. Это кажется странным, потому что настроение у меня на самом деле отличное, и я, улыбнувшись, опираюсь о его плечо, чтобы перекинуть ногу через пустующий стул и выйти наконец к бару. Я бы спросил, может, чего принести тем, кто еще сидит за столом, но думаю, что к тому моменту, когда я вернусь, все и так будут уже в нужной кондиции, так что мой взнос оценен не будет. Просто я действительно планирую какое-то время провести у барной стойки. Ну типа… Джима повидать. К примеру.

Сегодня и правда очень людно, и куда не повернись – везде обязательно застанешь развратную миниатюру, в той или иной степени. Просто люди здесь даже танцуют, даже смотрят с какой-то обязательной плотской подоплекой. В общем, думаю, все это место со стороны просто мечта вуайериста – можно такого насмотреться… Хотя, более везучие здесь одним просмотром не ограничиваются. А так как после нескольких стопок текилы почти любая девушка потенциально может стать находкой для таких вот «везучих»… Я думаю, на этом я закончу свою ненавязчивую рекламу «Сплетников», все равно мне за нее никто не платит. Тем более такие рассуждения могут привести к тому, что я непременно зависну над мыслью, кто же я, при таком раскладе: «везучий» или «тройная текила». А я для таких рассуждения слишком трезвый и вообще зануда. Так что все, хватит.

- Ром с колой, - говорю я другому бармену, не Джиму. Этого рыжего я вообще не вижу за барной стойкой. - Э… двойной ром.

Ну, уж начать-то можно с чего-нибудь поприятней. Пока я еще различаю вкус. Свободных стульев у бара нет, и я просто стою рядом, держа в руках холодный и липкий стакан. Видимо, часть его содержимого совершенно неописуемого цвета кока-колы выплеснулось наружу, но уж лучше так, стоять, покачиваясь в такт музыке, чем толкаться у стойки, пытаясь пропихнуть руку со стаканом между страждущими и чаще всего одинокими клиентами бара. В общем, ничего не происходит, разве что ром заканчивается, потом снова появляется, а потом сменяется водкой. Какая-то девушка пытается завести со мной разговор, но я совершенно хладнокровно говорю ей, что я не один, и отворачиваюсь. Бедная девушка. Бессовестный я.

И, между прочим, нет – я никого не высматриваю в толпе. Капранос куда-то слился, и я не хочу знать, куда, потому что не уверен на счет того, как поступлю, если, собственно, узнаю. Не то чтобы я опасался, что мне непременно захочется податься туда же или, наоборот, категорически избегать этого места. Просто не хочу знать и все.

Я подумываю вернуться к их столу, но в этот момент вижу Адель, целенаправленно шагающую ко мне, продвигаясь из гущи танцпола. Она выглядит немного озадаченной, и, подойдя почти вплотную ко мне, поднимает в воздух указательный палец и говорит, растягивая слоги:

- Как считаешь, это классная песня?

Magazine, «Shot By Both Sides».

- Ага, - говорю я, и думаю, что все-таки она пьянее меня. Да что же такое.

- Мм… - она все еще держит палец в воздухе и, шарнирным движением указывая на себя, продолжает: - Значит, дело во мне.

- В смысле? – она стоит так близко, что мне приходится прищуриваться, чтобы рассмотреть кольца на ее пальцах, которыми она маячит перед моим лицом.

- Ну, знаешь, так говорят: «Если парень сбегает с танцпола, значит, музыка плохая. Либо дело в тебе».

- Впервые слышу такую глупость, - говорю я и думаю, что она ведь достаточно симпатичная даже с красными от сигаретного дыма глазами и с неконтролируемыми движениями. - Кто так говорит?

- Никто. В смысле, я, - она кладет руку мне на плечо и говорит: - Все. Пора идти танцевать.

Пьяные девушки действуют наверняка, и она соскальзывает своей ладонью в мою, дергает меня к танцполу, но я не двигаюсь с места. Она, уже успев отвернуться в направлении к тоннам звука, рывком останавливается и разворачивается ко мне так резко, что ее темные волосы захлестывают ее лицо. Адель вопросительно смотрит на меня, и я говорю:

- Ты извини, - она все еще держит свою ладонь в моей, свободной рукой я убираю волосы с ее лица. Сам не знаю, как расценивать этот жест. Наверное, она просто меня умиляет. - Как-то не хочется танцевать. Только ты не думай! И песня, и ты – классные!

- Именно в такой последовательности, - говорит она неожиданно твердым голосом, а потом добавляет, уже мягче: - Ну ясно, в общем-то. Все, чего коснулась длань Алекса Капраноса навеки принадлежит ему. Даже если… подсознательно.

На слове «подсознательно» она высвобождает свою руку и тыкает пальцем мне в лоб. Пока я соображаю над всем сказанным, она теребит свои волосы или уши – не пойму, а потом кладет мне в ладонь что-то увесистое и металлическое.

-Если будешь здесь стоять – подержишь? Боюсь потерять, они совсем-совсем новые, - говорит она и, сделав несколько шагов спиной вперед, глядя мне в глаза, уходит. А в руке у меня остаются ее огромные серьги, и я убеждаюсь в том, что да, она вызывает у меня просто дикий приступ умиления.

Ладно. Думаю, с танцами на сегодня покончено.

Я беру с собой полный стакан водки с соком и отхожу от барной стойки, быстро прохожу мимо столиков и, преодолев критическую зону сортиров, выхожу в коридор, который ведет к подсобкам. Дальше этого коридора проход запрещен, но сам он служит чем-то вроде вентиляционной трубы, потому что в нем всегда веет холодом и считается, что прямая связь этого коридора с основным залом должна как-то решать проблему невыносимой жары в клубе. Решает, конечно, не особо, но здесь, в самом этом проходе, температура идеальная, и я останавливаюсь. Спину мне немедленно начинают колоть неровности стены, к которой я прислонился, но и стоять на своих двоих безо всякой опоры тоже нет особого желания. Я подкладываю под спину свободную руку и, хоть это не особо смягчает, какое-то время стою так.

Даже странно, что здесь так мало народу. Ну, в коридоре. То есть, конечно это и хорошо, что не людно (хоть где-то). Но с другой стороны… Даже обидно. Здесь так просторно, музыка не такая громкая и пахнет… ничем не пахнет. Хотя, наверное, это все из-за цвета стен. Уж больно он пастельный. Точно. И грязновато здесь, конечно… Господи, что за бред я несу. Мне бы убиваться по поводу все-таки существующего на мне клейма «чувака, который был с Капраносом», но что-то не хочется. То есть, не чувствую я, что это так уж плохо. Тем более, что с Капраносом я все-таки не был. Так что нехер развешивать ярлыки.

От этих интеллектуальных размышлений к суровой реальности меня возвращает покалывание в руке, которая, само собой, затекла за то время, которое ей пришлось послужить моей подпоркой. Я трясу ей, чтобы хоть как-то привести в чувство, пальцев я вообще не чувствую, наблюдая за тем, как они рассекают воздух и не вызывают при этом у меня никаких ощущений. И вот именно в этот нагруженный глубоким психологическим смыслом момент, меня окликает знакомый, но делано низкий голос:

- Добрый вечер, Ник… Николас?

Я поворачиваю голову. Справа от меня, в нескольких шагах. Капранос. В наполовину расстегнутой рубашке. Взъерошенный. С незажженной сигаретой в руке. В неизвестно откуда взявшихся солнцезащитных Ray-ban. Вот же придурок, а.

Он делает шаг вперед, приподнимая очки за правую дужку, и говорит:

- Свет яркий, понимаешь ли.

- Понимаю, - говорю я.

Он опускает руки и продолжает:

- От всех этих ламп, - еще шаг.

- Ага.

- И дискобола, - еще на шаг ближе.

- Точно.

- И вообще…

Я беру очки за переносицу и снимаю их с него.

- Спасибо, - говорит Капранос, привалившись к стене.

- Не за что, - отвечаю я и, засовывая очки в карман брюк, не тот, в котором сережки, в другой, нащупываю там зажигалку, и, достав ее и указательно посмотрев на немного помятую сигарету в его руке, добавляю:

- Зажечь?

***

Периодически после какой-нибудь особо бурной ночи, я просыпаюсь на следующий день и думаю: «Господи, я был так пиздецки пьян, я не помню, когда в последний раз я был такой же бухой». Не то чтобы это обычно соответствовало правде, но вот сейчас я могу с уверенностью сказать, что завтра утром мне будет весело. Если до утра я протрезвею, конечно. Или до обеда. Или хотя бы часов до двух дня.

Весь вечер прошел по цепной реакции стопок с водкой и текилой. Ты вроде бы пьешь одну за одной и не ощущаешь особых изменений в своем физио... физ... телесном состоянии, а потом, стоя где-нибудь у стенки и мерно покачиваясь, осознаешь, что пьян настолько, что вкупе с этим дерганым освещением картинка вокруг не проясняется вообще в принципе. А потом ноги несут куда-то совершенно интуитивно. Ну вы знаете, в пьяном состоянии никто обычно не задумывается над правильностью принятых решений. Короче я просто хотел сказать, что в этот коридор меня привел свой провидческий спинной мозг, а не затуманенный головной.

И встретил я тут его. Кто бы мог подумать, действительно.

Ник предлагает мне зажечь мою сигарету, и только в этот момент я вспоминаю, что она у меня в руке. Помятая как не знаю что, откуда я ее вообще выцепил? Я разглядываю ее любопытный изгиб вправо и улыбаюсь своей наблюдательности, а потом вдруг вспоминаю про Ника, стоящего в полушаге от меня.

- А, да... Да, было бы здорово, - я обхватываю сигарету губами и щурюсь, а он щелкает зажигалкой. Опять же, после определенного количества выпитого, организм перестает воспринимать и никотин тоже, так что кури, сколько хочешь — особой разницы не заметишь. Ну, разве что затем может последовать преждевременная смерть от рака легких, но это не суть.

Я разглядываю тлеющий огонек сигареты и черные подпалины вокруг, задумчиво так, перевариваю свои мысли, и спрашиваю Ника, не переводя на него взгляд:

- Как ты думаешь, есть ли в этом какое-то божественное предзнаменование... некий скрытый смысл... космические волны... что... - я вытягиваю губы, снова прищуриваюсь и на этот раз наконец перевожу на него взгляд, - что твое имя и слово «никотин» начинаются одинаково. На «Ник». Может быть, это что-то значит?

Предполагаю, что сейчас он думает, что я нажрался какой-то наркоты, но я чист, как только что натертое жидкостью для мытья окон стекло небоскреба на двадцать пятом этаже. Ну не считая нескольких литров алкоголя внутри. Он улыбается. Охрененно.

- Это может означать только то, что мы одинаково плохо влияем на некоторых людей. Видимо.

- А вдруг это значит, что к вам появляется неконтролируемое привыкание? Вот же сволочи... - последнее я скорее произношу себе поднос, одновременно затягиваясь от сигареты и приваливаясь спиной к стенке. Чувствуя опору за собой, на ногах стоять становится как-то даже приятнее.

- Ну... - он стоит рядом и чиркает зажигалкой, серебряный массивный зиппер, самый обыкновенный, без всяких гравировок с логотипами музыкальных групп или компаний, на которые ты работаешь. Чиркает и чиркает, а в моей голове это отдается ритмами большого, блядь, города. Вот у меня в жизни ни разу зиппера не было, я банально не умею их заправлять, так что перебиваюсь всякой вульгарной пластмассовой дрянью из продуктового напротив дома.

Я все еще смотрю на него, в основном — на тонкие белые полоски у него на темно-синей рубашке. Он весь такой темный, что в этом коридоре затягивает взгляды как самая натуральная черная дыра. Я пытаюсь взять у него из рук эту зажигалку, но, вероятно, он моих жестов не понимает, либо это уже и жестами особо не назвать. Он смотрит на меня вопросительно, так что я просто сжимаю его пальцы и тяну их:

- Дай.

На большее моего интеллекта сейчас не хватает, но он отпускает зажигалку, позволяя мне вытащить ее из его хватки, скользя своими пальцами по его. В голове сразу появляются какие-то ассоциации с коралловыми и полипами, но скорее — щупальцами медуз.

Теперь этой зажигалкой чиркаю я, причем получается это у меня не каждый раз, так что я посмеиваюсь над самим собой, а сигарета в уголке моих губ продолжает тлеть. Потом я отдаю ему его зажигалку, улыбаясь уже шире, и он улыбается мне в ответ. Я запрокидываю голову, совсем немного, но меня начинает мутить, так что я решаю присесть на пол. Очень кстати рядом со мной оказывается стенка. Ах да, я же на нее опирался. В общем, кое-как держась за нее рукой, я опускаюсь на пол, но при выполнении всех этих сложных фигур высшего пилотажа, у меня выпадает сигарета, да еще и чуть не на мои брюки.

- Твою ж мать... - я пытаюсь высмотреть ее на полу, но не нахожу, зато мой взгляд упирается в начищенные остроносые черные ботинки Николаса, и мне жутко хочется их потрогать и погладить, потому что они такие блестящие и просто шикарные. Любые блестящие ботинки выглядят для меня как приглашение к сексу. Ну не могу я, это моя слабость. Я поднимаю на него взгляд и прислоняюсь затылком к стене, и он опускается на пол рядом со мной, тут же доставая пачку сигарет и предлагая мне одну.

Мы курим молча пару минут, и я вдруг думаю, что чтобы разговор заладился, нужно всего лишь немного алкоголя. Ну да, еще немного. Чтобы я уже вообще ничего не соображал.

- Слушай, надо водки... выпить... ща, принесу, - я пытаюсь подняться, но мое проволочное тело отчаянно сопротивляется, несмотря даже на мою волшебную стену рядом. В итоге меня каким-то очень любопытным способом закручивает, но мой дорогой, ненаглядный Николас хватает меня и опускает обратно на землю. Теперь осталось досчитать до пяти, чтобы все вокруг хоть немного перестало напоминать вертящийся калейдоскоп.

- Да не надо ничего, зачем. Ты извини, конечно, но куда тебе ЕЩЕ водки? - ноги у нас наполовину вытянуты, наполовину согнуты, так что я тыкаю носком своего ботинка его ботинок. Нет, какие ж все-таки блестящие, чем он их начистил... вазелином что ли? Или нет, не вазелином... гуталином? Да, точно. Чистый гуталин. Или какой он там бывает.

Мысль о водке возвращается ко мне сразу, как я перевожу взгляд на его лицо. Я кладу ладонь ему на предплечье, сжимаю, и замираю, решая — пытаться ли встать снова или не стоит.

- Нет, ну нет. Надо еще водки. Вот по одной. По одной и будет то, что надо, - я несколько устало разжимаю пальцы и опускаю руку, ведя ею по его боку и бедру. Неосознанно, просто постоянно в поиске какой-то опоры. Хотя сейчас я сижу и, вроде как, падать пока что не должен.

Он вздыхает, убирает челку с лица и отвечает:

- Ладно, давай я схожу.

Он уже собирается вставать, как я останавливаю его, хватая за штанину, и грожу пальцем:

- Стооой-стой-стой. Ты куда собрался. Подожди, - во рту у меня все еще болтается бычок, скуренный до самого фильтра, но сначала надо решить первостепенную задачу водки, а потом уже выкидывать его. Я лезу в задний карман и достаю весь кэш, что у меня там есть. Мужик я или нет, должен же платить за выпивку. Я пытаюсь понять, какую бумажку ему надо дать, в итоге протягиваю нечто розовое или фиолетовое, он только наклоняется надо мной и качает головой:

- Да ну тебя, даже не думай, - и отказывается забирать эту долбаную банкноту, которую я, между прочим, выбирал с такой любовью и заботой.

- Нет, возьми, на, даже две возьми на всякий случай, - я тыкаю ему эти бесполезные фунты, пытаюсь вложить в руку, но он отказывается и выворачивается, а я начинаю смеяться над всей этой нелепицей, хватаю его за ноги и не отпускаю, в итоге он тоже смеется, чуть не падает, и спасает его все та же волшебная стена.

- Блядь, да хорош ломаться, раз в жизни угощаю! – он таки выворачивается из моей хватки и, продолжая смеяться, удаляется по коридору.

- Или не раз? - задаю я себе риторический вопрос в свете того, что вспоминаю, что однажды я уже таки покупал ему выпивку. Я откидываюсь на стену и закрываю глаза, и хотя я не двигаюсь, у меня такое ощущение, что я только что сошел с каких-то совершенно инфернальных русских горок.

Наверное, вернулся он довольно скоро, но поскольку мое чувство времени в данный момент порабощено алкогольными человечками, сказать точно не могу. Он держится явно лучше меня и садится на пол с гораздо большей грацией (хотя, я полагаю, часть этой грации — это все те же градусы). Мы чокаемся стопками, и я случайно чуть было не проливаю половину содержимого своей себе на штаны, а он смеется и останавливает мою руку за секунду до рокового поворота на слишком большой наклон. В общем, водка проходит как вода, и я со стуком, ставлю стопку на пол рядом, а у Ника в уголке рта блестит капля прозрачной жидкости, и вообще губы у него влажные. Да в общем, это вроде как, ничего удивительного, никакого открытия, но как-то занимает. Он замечает мой пьяный философский взгляд, улыбается со смешком и спрашивает:

- Что??

Я поднимаю руку и пальцами провожу по его губам, будто пытаясь понять, как там работают эти его лицевые мышцы и какие нервы регулируют какие области. Самое время начать интересоваться медициной. Или скорее анатомией, хм.

- Да ничего. Улыбка у тебя классная. Серьезно.

Он поднимает брови, и улыбка его тут же становится удивленной. Где-то у входа в коридор слышатся шумы и голоса. Видимо, кто-то еще пришел проветриться.

Я снова запрокидываю голову, затылком упираясь в стену за спиной, а потом кое-что вспоминаю и снова начинаю смеяться. На этот раз смешки выходят несколько жалкими, а не гогочущими.

- Бля, вот я ж так и знал. Так и предвидел, что мы с тобой будем сидеть под писсуарами и обсуждать Артюра Рембо.

Его взгляд совершенно не понимающий. Ну еще бы. Он точно думает, что я рехнулся. Ку-ку. Shitty shitty can-can fooo-laaa.

- Ну знаешь, эм... как там было... Некий Принц был рассержен на то, что ему предначертано только стремиться к совершенству вульгарных щедрот. Он предвидел поразительные перевороты в любви; полагал, что все его женщины были способны на большее. Истину видеть хотел он, время желаний и главного их исполненья. Бла-бла-бла. Однажды вечером он гордо гарцевал на коне. Вдруг некий Демон явился, невыразимо, даже постыдно прекрасный. От его лица и осанки исходило обещанье любви, разнообразной и сложной, и обещанье неизреченного, даже невыносимого счастья. Принц и Демон, возможно, исчезли в первопричинном здоровье. Как могли они оба от этого не умереть? Вот они и умерли вместе. Но Принц, достигнув обычного возраста, скончался у себя во дворце. Принц был Демоном. Демон был Принцем... И так далее.

- Принц — это ты? - спрашивает он, а я давлюсь выдохом и очередным осознанием, что глаза у него неплохо сочетаются с его рубашкой.

- Я? Нет. Не знаю. Может быть. Оно вообще длинное и называется «Сказка», - я снова тихо посмеиваюсь.

- Ты знаешь ее наизусть?

- Ага. У меня вообще ужасная память, совершенно дырявая. Наизусть я никогда и ничего не мог и не могу запоминать. Все эти стишки в детстве были таким мучением, я их ненавидел, просто терпеть не мог. Постоянно были из-за этого проблемы, - я протяжно вздыхаю и мычу. - Но это... единственное в своей жизни, что я знаю наизусть. Боже, как же я пьян...

Я смеюсь над самим собой, а он смеется надо мной, и все это как будто мы друзья, хотя на самом деле видимся всего-то второй раз в жизни.

Меня еще никто не спрашивал: «Принц — это ты?».

У нас проскальзывают еще какие-то остаточные смешки, а я жестом прошу у него сигарету, он достает нам по одной, и мы прикуриваем от одной зажигалки. Как глоток свежего воздуха. Ха-ха, ладно, я на самом деле вру. Сигарета как сигарета.

- Помню, как-то раз мы ходили на концерт Gang of Four... - я делаю неопределенный взмах запястьем, а он меня перебивает и слегка меняет свое сидячее положение, разворачиваясь ко мне в три четверти:

- Тебе нравится Gang of Four??

- Что-то вроде. Тебе?

- Нравятся, уже триста лет как, - на его губах снова эта улыбочка, которая жутко подходит к этим его глазам.

- Ну молодец, ну ты мужик, - в этом месте я несколько некультурно срываюсь на ржач и запускаю пальцы в его волосы сбоку, надавливая ладонью и резко заставляя его пригнуться. - Так вот, спасибо, что, блядь, перебил. В общем, мы пролезли к ним на автопати, и под конец я был такой бухой, ну такой пьяный, что просто пиздец. И знаешь, вот после такой вот ночки, когда ты выходишь на улицу, блюешь на каждом углу, а то и вообще посреди тротуара, потом утром у тебя раскалывается башка, на полу рядом с кроватью валяются облеванные штаны, в коридоре висит облеванное пальто. И ты совершенно не помнишь, стоило ли оно все вообще вот этого, - на мгновение мне кажется, что из нашего мирка вытекают все краски, мы сидим в каком-то черно-белом фильме. - И вообще... стоит оно все этого... или нет? - Я даже не могу с уверенностью сказать, что конкретно имею в виду.

- Если бы не стоило, ты бы не делал это снова и снова, - он пожимает плечами, но не сводит с меня взгляда.

Я пытаюсь чуть подняться и сменить положение, потому что ноги уже затекли. В процессе я поднимаюсь на корточки, но в очередной раз меня шатает, и я заваливаюсь вперед, а чтоб не было уж совсем неприятного конфуза, хватаюсь рукой только за его согнутую в колене ногу, отводя руку с сигаретой подальше.

- Так, тихо, спокойно, - говорит он мне со смешком и уже в который раз за этот вечер усаживает на пол.

Я сажусь, но не убираю руку, потому что это так тепло и приятно, что у меня сил не хватает. Вот так вот банально. Моя ладонь лежит у него на колене, а предплечье на части его ноги от колена до бедра. Такое ощущение, что моя рука врастает туда или расплавляется от этой расслабляющей энергии. Я сижу так несколько минут, пытаясь отдышаться, посмеиваясь, но, наконец, убираю руку. Зато он ловит ее, смотрит на мою ладонь и спрашивает, показывая на шрам на коже, напоминающий по форме рододендрон:

- Это шрам?

Я смотрю на свою руку и киваю:

- Ты охуенно наблюбд... набляд... внимателен.

- Откуда?

Тут меня душит очередной приступ хохота и я отвечаю:

- Ох, это долгая история.

Он скептически поднимает бровь:

- И душещипательная?

- Очень. Ну, в общем, это у меня еще с детства. У меня бабка и дед живут в Греции, я туда каждое лето ездил тогда. А у деда была такая небольшая коллекция оружия, и как-то раз я, пока лазал по дому, нашел между половиц патрон. Ну, побежал к своему дружбану, показал, похвастался. Этот пидарас был абсолютно не впечатлен и свалил, а я, в общем, уже на адреналине весь такой, хочется самому себе доказать, что он настоящий.

- Ну ты и ебанище ж, прости, конечно... - в очередной раз перебивает он меня, осторожно посмеиваясь.

- Молчать! Так вот. В общем, я высыпал оттуда порох и взял, сейчас внимание... коробок спичек! То есть не одну, а коробок, блядь, - мне самому становится смешно от моего детского дебилизма, так что мы, как гиены, хихикаем уже вместе. - Ну вся эта хрень взорвалась и прямо мне на руку. Это было пиздецкое зрелище — кожа, мясо, бэээ. И тут (это еще не все, да) прибегает мой отец. И спрашивает, мол, что за БАМ тут был? А мне, блядь, стремно, гораздо более стремно получить пиздюлей, чем руку раскурочить. В общем, она у меня за спиной, а я говорю отцу, мол, ничего, это тебе послышалось. Он говорит, мол, руку покажи. Я показываю здоровую, он требует вторую, хватает ее и тут видит! Короче, он в полной панике начинает кричать и бегать кругами, так что на его крики прибегает моя МАМА и тоже спрашивает, что случилось, - на этом месте мы с ним начинаем уже так сильно ржать, что он в паре сантиметров от того, чтобы завалиться на бок, а я едва могу продолжать свой рассказ. Кто сказал, что с детства я стал меньшим дебилом?

- Мама — адекватный человек — ведет меня в дом, - продолжаю я. - И говорит, что надо рану промыть и все дела. Отец ведет меня на кухню, но! Видишь ли, в Греции летом очень жарко, ОЧЕНЬ. И так получилось, что дед не успел там зарыть водопроводные трубы, и они весь день были на солнце и, когда отец открывает кран, вместо холодной воды мне на руку льется чертов долбаный кипяток! Отец снова в панике, мама в панике, я сам ору как ненормальный, ибо боль невыносимая! Но это еще не все!

- Куда еще?? Божееее, - он уже закусывает кулак, а в глазах у него стоят слезы, и я в общем всхлипываю от всего этого ржача не меньше. Честное слово, не помню, когда я последний раз так сильно над чем-то смеялся.

- Короче, оказывается, что все врачи ушли на забастовку. И никто лечить меня не собирается. В итоге один знакомый фармацевт мне там все промыл, замотал. А моя бабка, которая по-английски вообще не говорит, всем меня показывала со словами: «Вот, это мой идиотический внук. Он прострелил себе ладонь и теперь ходит с этой хренью на руке», - я осторожно пытаюсь отдышаться и вытереть глаза, он делает то же самое, и я в очередной раз понимаю, что я сегодня какой-то уж совсем невероятно пьяный. И при этом получаю от этого невероятное, умственно отсталое удовольствие.

- Еще одну водку! - выкрикиваю я, поднимая руку, и мы снова смеемся.

***

Я и подумать не мог, что когда-нибудь буду так смеяться с Капраносом. Прямо загибаться от смеха, чуть ли не валяться на полу, хотя, может и повалявшись какое-то время – что-то я не соображу. Да и вообще я не думал, что Капранос будет смеяться. Это как-то не в образе, казалось мне. Хотя теперь мне кажется, что я как-то не так этот образ понимал. Либо не понимал вообще. Либо Капранос просто любит повыебываться, и к этому я, честно говоря, и склоняюсь.

- Еще одну водку! - орет он, вскидывает руку, и мой приступ истерического смеха вызывает боль в животе, что уже является пугающим синдромом, учитывая, сколько мы сегодня, пардон, выжрали.

- Все, все, я больше не могууу, - говорю я не своим, высоким голосом, на последнем слоге драматично склоняя голову и, за секунду до того, как эта сцена должна достичь своего финала, я упираюсь лбом в плечо Капраноса.

Он перестает смеяться, хотя, это уже и смехом не назовешь, скорее какие-то судороги, и тяжело, с таким усталым «ааааааах», выдыхает. Я чувствую горячий воздух, собственность Капраноса, на своих волосах, а его остывшая кожа холодит через тонкую рубашку, но не приводит в сознание, а так, мягко напоминает, что, вообще-то, это все на самом деле. Я закрываю глаза, и мое дыхание выравнивается уже даже слишком для такого бурного вечера. Не удивлюсь, если окажется, что я растекся в блаженной улыбочке, с меня станется.

- Эй, эй, Николас! Что вы себе позволяете, а ну не спать, - видимо, я проваливался в кроличью нору чуть дольше, чем мне казалось, и теперь меня так настойчиво вытряхивают обратно резким дерганьем плеча. Жестоко, вот правда, жестоко.

- Я не сплю… Не сплю! – все-таки мне не так грациозно и плавно удается поднять голову и разлепить глаза. Да, есть у меня эта дурацкая привычка – отрицать очевидное.

- Ну-ну, - говорит Капранос с чувством превосходства, которое мне совершенно непонятно в данной ситуации, и я не могу удержаться:

- Ты не ну-нукай, лучше сам попробуй вот сейчас встать без стенки, посмотрим кто…

Я обрываю фразу на полуслове, потому что он резко поворачивается ко мне и смотрит таким взглядом, что у меня появляется стойкая ассоциация с колледжем, как будто меня отчитывает самый лютый на кафедре препод. Так строго и предостерегающе:

- Я тут с тобой не в игры играю, Ник, - говорит он, и я замолкаю, потому что, как и в колледже, не могу придумать ничего достойного в такой ситуации в ответ.

Молчание длится недолго, но достаточно, чтобы понять, что все остальные звуки тоже стихли. Музыка приглушена, голоса не слышны. Бал подошел к концу. Убейте меня, если я упомяну о хрустальных туфельках.

- Ладно, расслабься, - говорит Капранос, и швыряет свою руку мне на колено. - У меня бывает, это уже… профессиональное.

Господи, и кем он работает? Подумать страшно.

Я киваю, опять с этой непроизвольной улыбочкой а-ля «Все равно мне сейчас хорошо», но мысль о том, что пора вставать и валить отсюда становится все более осязаемой, и, видимо, эта объемность достигает своего предела, потому что Капранос озвучивает ее. Я бы даже сказал, слово в слово озвучивает, если бы помнил, какие там слова.

- Ну все, приехали, - говорит он и смотрит куда-то в район моего живота.

Я, видимо, слишком заметно ёрзаю от этого пристального неопределенного взгляда, и Капранос, что-то пробормотав, отпускает мою коленку и резко хватает мою левую руку, лежащую на животе. Он приподнимает ее, с повисшей ладонью, и смотрит на часы на моем запястье. Фирменный коктейль из чувства юмора и ощущения собственного превосходства от нашего бармена – Алекса Капраноса! А что, он бы вписался, я думаю.

-Все, пора. Я не пойму, сколько они показывают, но чувствую - пора, - говорит он, и я ощущаю, как меня буквально ломает от одной мысли о том, что придется подняться с пола.

В шесть утра еще темно, и в зале включают свет. Боже. Лучше бы мои глаза этого не видели. Повсюду разгром, грязь, стаканы, какие-то пятна и разводы – в общем, свидетельства дикой ночи, о которой обычно на утро не хочется вспоминать. Все оставшиеся сплетники вяло одеваются у гардероба, первым нас замечает Глен, и он, конечно, далековато стоит, но я вижу, что он явно хочет сказать что-нибудь язвительное, но слишком устал для этого, поэтому он просто вяло машет рукой. Типа если б он не помахал, мы бы не догадались куда идти. Ну, точно.

Кстати, о руках. Тонкая и невесомая, смазано смявшая в слабой хватке мою рубашку. Перекинута через мое плечо, а непосредственно тело, частью которого она является, такое же до непонятно откуда взявшегося трепета легкое и ослабленное, висит на мне, при этом все равно пытаясь идти быстрее меня. Меня так и подмывает взять его за талию, чтобы он меня не обгонял. Ну, то есть… Да. Именно поэтому. Черт.

Я отвлекаюсь на какую-то долбанную секунду и именно в этот момент запинаюсь, но вовремя наклоняюсь вперед, чтобы устоять, удержать Капраноса, который, кажется, не собирается никак реагировать на эту встряску, и заодно успеть разглядеть что за преграда встала перед нами. Блядь. Чья-то туфля. Ну все, пиздец, иди ты в жопу, Золушка.

Мы подходим, молча обмениваясь многозначительными, хотя, скорее, абсолютно пустыми взглядами со всеми собравшимися. Я буквально передаю Капраноса Глену, и он достаточно обстоятельным для такого состояния тоном говорит:

- Мы вызвали такси. Майкл с кем-то слился еще ночью, так что, если ты с нами – нас восемь человек, ровно на две машины. Ты с нами?

Я киваю, стараясь не отвлекаться от важного процесса завязывание шарфа. И стараясь не особо смотреть по сторонам. Потому что здесь, блядь, слишком светло. Я привык видеть этих людей в голубоватом свете ламп в клубе, в бликах стекол стаканов и искрах глаз. И я правда не хочу сейчас случайно заметить размазанную тушь или развалившуюся прическу, или неровно, наспех, застегнутую рубашку. Я опять пытаюсь отделить всех этих, в общем-то, обычных людей от реального мира, но чего только пьяному в голову не взбредет? И все такое точное и четкое, что я сам готов пройти в подсобку и дернуть этот чертов рубильник, чтобы все встало на свои места.

- Значит, - продолжает Глен, поводя указательными пальцами под глазами. - Мальчики в одну машину, девочки – в другую. Как обычно... Господи, да помогите ему уже кто-нибудь!

Он раздраженно дергает рукой в том направлении, в котором Капранос, забытый всего на каких-то пару минут, просовывает руку в рукав пальто под феерическим углом и чуть ли не с изнанки. К нему со вздохом подходит и немного несуразно помогает Жаклин. Или Айлид. Что-то под утро они стали все похожи. Господи, как по-мужлански это прозвучало, а. Ладно, вслух я этого не сказал (вроде бы), так что все в порядке. Мы с ней вытаскиваем Капраноса из клуба, и я не перестаю себя спрашивать: как так вышло, что минут десять назад он был почти в себе, соображал и читал стихи, да блядь, стихи читал! А теперь на ногах не стоит. Уникум, ну точно.

- Когда-нибудь у нас у всех будут свои машины, и наша независимость станет безграничной, - говорит Адель и начинает дышать на свои кулаки. Я не знаю, откуда с утра во мне столько скептицизма, но я думаю, что это она хорошо придумала, потому что, как известно, перегар отлично согревает.

- У Айлид есть тачка, и у Скотта есть, - говорит Джеки, который теперь кажется еще мельче и еще… очкастее, чем раньше.

- Ну и толку? Все равно все напиваются до беспамятства и возвращаются за машиной позже, днем. Мы это уже проходили, - это Жаклин говорит, точно, я вспомнил, Жаклин, которая придерживает Капраноса за правое плечо, деля эту ношу со мной. Ноша в это время подает голос, но изреченные звуки никто не может разобрать на отдельные слова и переспрашивать желания, видимо, тоже ни у кого нет.

Все выглядят раздраженными и сонными, конечно, и я не знаю, в порядке вещей у них такие утра или нет, но я чувствую, что я… Абсолютно доволен. От этой мысли хочется улыбаться, но это настолько неуместно в это проникнутое пафосным унынием утро, что я сдерживаюсь. Хочется курить.

- Наконец-то, - слышу я, хоть и не разбираю, кто это сказал. То есть, может никто и не говорил, потому что наверняка у всех это слово мелькнуло в голове, когда к крыльцу клуба подъехали две машины.

Глен проскальзывает на переднее сидение, а мы со Скоттом заталкиваем Капраноса на заднее, усаживая его между нами. Девушки во главе с Джеки, который все-таки успевает возмутиться на счет нескольких гнусных шуточек относительно разделения по машинам по половому признаку и попадания его, Джеки, по адресу, наконец захлопывают двери своей бежевой колымаги, и я наконец чувствую, как в салоне включается печка. План (да, у нас даже есть план!) такой: сначала Скотт выходит, его не надо довозить прям до дверей дома, он пройдется от проезжей части, потом Капранос, которого не просто до дверей, его до кровати донести нужно, далее я и Глен, как выяснилось, мы довольно близко живем.

Мне не нравится утро. Как факт, как время суток. Потому что оно слишком серое, слишком монотонное и даже если повезет, и будет солнечный день – все равно, утром все цвета не просто тусклые или унылые – они некрасивые и от них еще больше хочется скорее назад, в ночь. Так что я не смотрю в окно, но стараюсь не закрывать глаза, чтобы с позором не уснуть, к тому же один раз я уже чуть это не провернул сегодня, пока хватит. Пару минут я рассматриваю… Что-то рассматриваю у себя под ногами, сижу тупо уставившись в пол, в общем, но это нисколько не бодрит, и я поворачиваю голову влево. Скотт уже вышел, но у меня такое ощущение, что нас на заднем сидении все равно трое: я, Капранос, привалившийся к моему плечу, и его ноги, упирающиеся в дверцу. Я провожу по нему взглядом, не задерживаясь, просто скольжу от ног до лица и обратно, как в старых фильмах – там любили такие приемчики. А я вот люблю старые фильмы. А сейчас все так соответствует. Его кожа тоже, кажется, отливает холодным серым цветом, как на черно-белой пленке, и от этого совпадения по моей спине пробегают мурашки. Хотя, может это все из-за сквозняка. Да, точно. Кхм.

- Приехали, - хрипло говорит водитель, заглушая двигатель, ясное дело, он крайне недоволен. Психует, можно сказать. - Только побыстрее.

- Папаш, ты радуйся что тебе сидение не заблевали и помалкивай, - рявкает Глен и говорит уже мне: - Я посижу тут, а то этот старикан свалит еще чего доброго. Другую машину сейчас не поймаешь, а пешком тащиться вообще не вариант.

Я киваю, опять молча, и бросаю взгляд на «старикана», у которого на лице читается превосходная маска ненависти. Ах, был бы художником… Был бы художником, сидел бы дома и рисовал, а не таскал пьяных малознакомых людей по улицам Глазго.

Критический момент выгружения из машины Капранос переносит стоически и почти на своих двоих, но, только успев хлопнуть дверцей, наваливается на меня и, с заплетающимися ногами, начинает тащиться в неопределенном направлении, и мне остается только надеяться, что движется он к своему подъезду. Это даже странно: меня уже почти отпустило, а Капранос все еще где-то, но точно не в себе, потому что он то и дело норовит что-то выкрикнуть, сопроводив это размашистым жестом или резким рывком, или прыснуть мне в шею, что конечно тоже не облегчает мою задачу.

Мы поднимаемся на крыльцо, и Капранос отлепляется от моего плеча, тут же хватаясь освободившейся рукой за ручку подъездной двери, а другой рукой шаря в кармане, звеня там всевозможным его содержимым и, наконец, вытаскивая ключи.

- Таааааак, - тянет он, закусив нижнюю губу и стараясь попасть ключом в скважину. Выглядит он при этом до безобразия комично, ему еще не хватает один глаз прищурить, чтоб не двоилось… О, вот, прищурил. Отлично.

Ну. Может это и комично, но смеяться у меня нет никакого желания, как и желания торчать тут на холоде несколько минут, наблюдая как этот адепт клубной жизни пытается совладать с замком, так что я подхожу к нему, встаю справа и, обхватив его пальцы, вставляю его рукой ключ и, кое-как, проворачиваю его. Дверь открывается, и я уже подаюсь вперед, чтобы довести Капраноса до его квартиры, как он разворачивается ко мне лицом, упирается руками в дверной проем, и, глядя на меня мутным взглядом, стараясь делать вид, что контролирует ситуацию, говорит:

- Так, Николас, - эта фраза дается ему очень уверено, и я даже настораживаюсь. - Вообще-то, я на первом свидании не приглашаю никого домой, но ты…

Я упираюсь ладонями ему в грудь и толкаю его внутрь, вовремя схватив за лацканы пальто, остановив от непременно наступившего бы падения.

- Придурок, - говорю я, а придурок, в свою очередь, кладет ладони на мои руки, которыми я все еще держу его за воротник, опускает глаза и на выдохе шепчет «второй этаж». Ладно, могло быть и хуже.

Ключи уже безраздельно в моих руках, и к счастью на них указан номер его квартиры. Так что мы стоим перед темно-зеленой дверью под номером 17, в которую уже вставлен и провернут ключ, но которая все еще закрыта. Капранос, обмякший и около стенки, прижавшись к ней всем свои ростом, откинув назад голову, и я, сбоку от него, засунув руки в карманы, с медленно нарастающей головной болью. Надо уже вернуться к машине. Только это будет уже следующая глава, а мне почему-то кажется, что в этой еще не поставлена точка. Нет достаточно законченного финала, для такого яркого персонажа, как Капранос, я думаю.

@темы: бритиш, whisperers, ff

Комментарии
2010-03-22 в 02:24 

verwirrt / crab and proud
На лестничной площадке так тихо, что мне начинает казаться, что мы вообще во всем этом доме одни. Ничто не движется, мы с Капраносом тоже стоим не шевелясь, даже дышим так, что грудная клетка едва уловимо поднимается под слоем одежды. Правда, если всмотреться, то, кончено, заметить это плавное движение можно. А я всматриваюсь. И вижу, как размерено он наполняет воздухом свои легкие с каждым вдохом и как беззвучно выдыхает. Как на его шее ритмично пульсирует вена. Как его веки вздрагивают, когда он отводит взгляд, не открывая глаз. Мне кажется, что все так правильно. Весь этот человек сделан из ощущения абсолютной точности, сбалансированности и вселяющейся уверенности в том, что все, что бы ты ни сделал сейчас – это будет верный поступок, такой, как должен быть. Поэтому я подхожу к нему ближе. Он открывает глаза, и я не знаю, хотел ли он что-то сказать или уже высказался, но возможности проверить у меня нет.

Я наваливаюсь на его нереалистично тонкое тело, упираюсь левой рукой в стену на уровне его лица и, задержав дыхание, целую его. Он, наверное, не закрывает глаза, но я этого не вижу. Я открываю его губы своими, потому что он приторно вяло не движется, и когда я понимаю, что остановиться так просто, как и начать, у меня не получится, я выдыхаю и снова набираю воздуха, не отрываясь от него, и мне кажется, что Капранос улыбается мне в губы. Он поднимает руки, холодные, как и тогда, и проводит ими по моей груди, цепляясь за ткань рубашки, с тяжестью, медленно, заводит ладони мне под пальто и на спину. Я целую его, не меняя наклона головы, почти не двигаясь, медленно и вязко, так, как нужно его целовать. Я соображаю, что моя вторая рука все еще где-то за пределами этой вселенной и стараюсь медленно поднять ее, получается резко, но все равно, так, как надо, моя ладонь на его пульсирующей шее, на моих губах – его вкус и сухая кожа, в моих мыслях – атомный взрыв. И все, блядь, так правильно.

Я отрываюсь от него и стараюсь не облизывать губы. И не отводить взгляда. И то и другое сейчас кажется невыполнимой миссией, выше сил любого смертного, и я делаю шаг от Капраноса, отталкиваясь от стены рукой, которой все это время упирался в нее. Он молча скользит вправо, и я слышу щелчок дверной ручки. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И уголок его губ поднимается вверх.

Я напряженно думаю, что бы такого сделать или наоборот, не сделать, чтобы не превратить все это в фарс и утренний пьяный бред, но ничего умнее не придумываю, чем поджать губы и сделать шаг назад.

- Ладно. Мне пора. Там такси, Глен… - блядь, вот лучше б молчал. Но уже поздно.

Он несколько раз кивает в ответ на все это, а я пару секунд стою не двигаясь с места, наблюдая, как Капранос еле заметно сдвигается ближе к входу в свою квартиру. Я опускаю голову, резко свожу брови к переносице и уже собираюсь отправиться к ступеням. Все, еще минута, а если бегом, а я побегу, то 30 секунд и я на улице, в такси – где угодно, но не у квартиры №17. Только кое-что меня заставляет задержаться. Я слышу, как Капранос прочищает горло кашлем. Такой кашель, привлекающий внимание.

- Что? – кидаю я, и это почему-то звучит грубо.

- Я хотел сказать… У меня имя есть. Меня зовут Алекс. И я разрешаю тебе иногда так меня называть, - говорит он, нет, он не говорит, он протягивает, переливает слова, специально делает это почти нараспев.

Как-то сдерживать себя смысла я уже не вижу, и у меня вырывается смешок, смешанный с недоумением и отдающий возмущением при этом:

- Разрешаешь? – говорю я, тоном продолжая все вышеперечисленные призвуки.

- О да, - заключает он, и мне кажется, что непроизвольно его рука подалась вперед для рукопожатия, но расстояние между нами слишком большое, поэтому он переводит это движение, поднимает ладонь к уровню глаз и салютует мне. - Спи крепко, Ник.

- Спокойного сна, Алекс.

Я спускаюсь вниз, не дожидаясь, пока он зайдет в квартиру, но спустя несколько секунд слышу, как дверь захлопывается и снова воцаряется тишина, нарушаемая только звуком моих шагов и двумя именами, которые, как мне кажется, все еще эхом носятся по всему подъезду.

На улице светает, и я втягиваю воздух, стараясь захватить как можно больше утренней свежести. Никогда в жизни не испытывал такого чувства правильности всего происходящего. Завершенности. Точного конца главы.

***

Я спотыкаюсь в коридоре, но вертикальные поверхности спасают меня. Моя голова в дымке, я плохо соображаю, точнее, я не соображаю вообще, и единственное, о чем я сейчас мечтаю — это кровать. Блаженное ложе. Я скидываю с себя ботинки, стягиваю пальто и кладу его то ли на какой-то стол рядом или на комод, откуда оно сразу же соскальзывает, но мне плевать. Я не смог бы сейчас наклониться, даже если бы от этого зависела моя жизнь. В голове проскальзывает мысль принять душ, но я точно там засну, у меня уже так было. Я заснул в ванне, приперся тогда домой в 5 утра, пьяный, вышлюшенный, заблевал туалет, порвал обои в коридоре, потом еле их приклеил обратно. Боже.

Я добираюсь до спальни, неуклюже вытаскиваю из петель брюк ремень и падаю поперек кровати, тут же поворачиваясь на спину. Меня уже тошнит, мне уже плохо, но я совсем не хочу этого чувствовать. Все мои мысли приглушены, моя память меня подводит.

Может быть, я был не настолько пьян, насколько себя вел. Может быть.

Я слышу как рядом мерно тикает будильник, чувствую на себе отпечатки чужих тел, моя голова заполнена множеством звуков и разговоров, которых никогда не было. Они где-то прерываются, где-то становятся совсем уж абстрактными. Знаете, весь этот необъяснимый бред, что лезет в голову перед тем, как ты засыпаешь.

У меня с лица не сходит идиотская улыбка, и мне совсем не хочется, чтобы она пропадала. Меня, конечно, тошнит, и я не знаю, каким образом я собираюсь идти еще куда-то вечером в субботу, но мне наплевать. Совершенно искренне, радостно, неискушенно наплевать.

Я чувствую себя счастливейшим сибаритом сейчас, пустующим контейнером для наполнения моральными принципами и настоящими взглядами.

Откуда во мне весь этот оптимизм, когда я на грани очередного постыдного братания с белым другом?

Видимо, это какая-то последняя стадия ухода от реальности, ибо у меня уже начинаются непонятные около-галлюцинации: приходит моя мама и что-то говорит мне, а я отвечаю только мычанием, отец зовет в гостиную, Глен трясет меня за плечи, Ник – целует.

Я все-таки был прав, когда понял, еще в первый раз, как увидел его, что с ним все будет не так, как всегда. У меня чертовски неповоротливая интуиция, но один раз в жизни она не подвела. Или это было совпадение. Или это просто он вот такой, может, его интуиции хватает на двоих. Боже, что я несу.

Я кое-как залезаю под одеяло, так и не раздевшись. Хочется поскорее заснуть и все, потому что сил уже нет даже на то, чтобы думать.

Я касаюсь пальцами своих губ, вспоминая, что случилось всего лишь каких-то 10 минут назад, и ведь все это так глупо, совершенный идиотизм, совершенно не я, совершенно энигматично. Но я засыпаю, и последнее, о чем я успеваю подумать - «это не твоя жизнь».

2010-03-22 в 07:34 

Ч-ч-ч-ч-ерт. *грзыет кулак*
Спасибо. Огромное.

2010-03-22 в 12:49 

ну наконец-то)))
я прочла уже давно и сказала Лине,что мне очень нраивтся.вот.но повторю еще раз_мне оооооочень нравится,пишите скорее еще)

2010-03-22 в 12:50 

хе-хе,аватар-то в темуууу^^

2010-03-22 в 12:54 

verwirrt / crab and proud
Endie
ауыааа бразааа
тебе спасибо) :kiss:

2010-03-22 в 12:54 

verwirrt / crab and proud
Nao-Nao-san
аыыыыыы, пасиба, наоми)) :dance2:

2010-07-31 в 18:17 

Роза Келевра
ииии???? иии где дальше? где продолжение?

2010-08-01 в 18:58 

verwirrt / crab and proud
Роза Келевра
будет) скоро)

2010-09-13 в 16:09 

Да. Действительно жалко, что продолжения пока что (надеюсь) нет. Это просто идеально!
Спасибо вам большое

URL
2010-09-13 в 18:35 

verwirrt / crab and proud
Гость
спасибо вам большое) что читаете)
продолжение скоро будет)

2011-04-04 в 20:16 

Dahello
:crazylove:люблю повествование с двух сторон)как два фика в одном

2011-04-04 в 22:16 

JunkyPerv
verwirrt / crab and proud
Dahello
от ника пишет [full_fusion] и это просто окуительно, что она делает)

   

Slash, Sex and a bottle of Stale Sherry

главная